Д. Джохансон, М. Иди       

Люси Истоки рода человеческого


<<<<<<<<<<<<<<<<<<     >>>>>>>>>>>>>>>>>>

 Часть первая     Предыстория

 Глава 3     Восточная Африка: наконец-то встреча

 

Я полон решимости выложиться до конца, но не сдаваться.

Роберт Брум

 

Я думаю, вам не совсем ясно, сколько я затратил труда, чтобы иметь возможность заниматься своим делом. Нет специального курса обучения, который подготовил бы человека к такой работе. Я с отличием сдал выпускные экзамены по современным языкам, затем по археологии и антропологии, после чего закончил аспирантуру по зоологии позвоночных и еще год занимался анатомией в Королевском хирургическом колледже, одновременно изучая метеорологию.

Луис Лики

Роберт Брум умер в 1951 году. У него был бульбарный парез, и он с трудом дышал. Тем не менее до последних недель своей жизни он работал с энергией, которая поражала всех. В предыдущем году он написал книгу и опубликовал пятнадцать научных статей. В 1951 году вышла еще одна статья, уже последняя. Вскоре после этого состояние его стало быстро ухудшаться, и в апреле Брум умер. Он действительно выложился, но не сдался. Под конец жизни Брум стал широко известен. Он преподавал в университете Витватерсранд, переписывался с выдающимися антропологами всего мира и оставался таким же колючим шотландцем-еретиком и антидогматиком, каким был всегда. Его симпатии неизменно были на стороне простых людей. «Простой рабочий, каменотес или шахтер, — говорил он, — обычно имеет такие же умственные способности, как и университетский профессор, и часто с большим энтузиазмом ищет новые научные факты». Брум отмечал, что один из лучших американских охотников за окаменелостями С. У. Уиллистон был работягой-железнодорожником.

Брум также увлекался и женщинами. В семьдесят четыре года он говорил: «Я вспоминаю о своем возрасте только тогда, когда взбираюсь на гору или бегу за автобусом. Мое сердце трепещет при виде хорошенькой девушки, а их все еще много в Претории. Говорят, любовные радости продолжаются и в раю — вот когда хорошо-то будет...».

Мне было восемь лет, когда умер Брум. Я ничего не знал о нем. В те годы я еще не слыхал и об австралопитеках, но уже начал интересоваться антропологией, хотя само это слово было мне неизвестно. Я потомок шведских иммигрантов, которые поселились в Чикаго, где отец мой работал парикмахером. Он умер, когда мне было всего два года. Мы с матерью переехали в Хартфорд (штат Коннектикут). Здесь мне посчастливилось встретить человека, заменившего мне отца. Это был Пол Лезер — наш сосед, преподаватель антропологии в Хартфордской семинарии. У Лезера не было собственных детей, поэтому он охотно приглашал меня к себе домой и позволял копаться в своей библиотеке, где было много трудов по культурной антропологии. Я до сих пор помню, с каким удивлением узнал, что в мире существует множество народов — суданцы, пигмеи, племена островов Азии, — которые живут в тесной близости с природой, получая пропитание прямо из окружающей среды, а не из супермаркета за углом. Большинство детей с пытливым умом лишь постепенно узнаёт о разнообразии человеческих культур, для меня же оно открылось сразу и произвело огромное впечатление. Я начал также интересоваться отдаленным прошлым и еще в школе решил стать антропологом.

Я хорошо успевал по химии, и Лезер убеждал меня сосредоточить все усилия на этой области. «Ты умрешь с голоду, если станешь антропологом. Для того, кто занимается этой наукой, нет иного будущего, кроме преподавания, да и оно ненадежно». Он говорил, что потребность в химиках велика и что лучшие из них, склонные к бизнесу, могут достичь высокого положения в корпорациях. Поэтому я продолжал прилежно заниматься химией в Университете штата Иллинойс. Скоро, однако, она мне наскучила; все чаще и чаще я оказывался неподалеку от факультета антропологии. В конце концов я избрал своим главным предметом антропологию и несколько летних сезонов проработал в экспедициях на Среднем Западе.

Примерно в это время я узнал о специальной программе, позволяющей студентам любого университета из «большой десятки» (а также Чикагского) продолжать специализацию в любом другом из этих университетов. Я был разочарован в том курсе лекций по антропологии, который читался в Иллинойсе, и поэтому решил перейти в Чикагский университет, где программу по антропологии возглавлял Ф. Кларк Хоуэлл.

Тогда Хоуэллу было только 39 лет, но он уже имел большой опыт как преподаватель и полевой исследователь. Скромный и покладистый — особенно для такой области, где долгое время доминировали слишком яркие личности, — он избегал дискуссий и сосредоточивал свои силы на тщательном обследовании стоянок.

 В прошлом для того, чтобы работать в поле, ученый копил деньги и приезжал на место исследования; он находил там несколько окаменелостей, а потом выяснялось, что нужны еще геологические изыскания. Поэтому он возвращался домой, доставал еще немного денег и нанимал геолога. На следующий год оказывалось, что теперь ему нужен археолог, и так далее. Это было все равно, что без конца латать брюки. У Кларка подход к делу был совершенно иным. Он понимал, что для настоящей полевой работы с самого начала нужна группа из квалифицированных специалистов. Сегодня в таком подходе нет ничего  необычного,  но  Кларк первым обосновал необходимость комплексного изучения древних стоянок.

Хорошим примером может служить его работа в Торральбе и Амброне, на склонах двух холмов в Испании, где в свое время производил раскопки один знатный гранд, археолог-любитель, который развлекался поисками слоновьих костей. Кларк в 1961 году привез сюда группу исследователей. Ему нужна была хорошая датировка, поэтому он взял с собой палинолога — специалиста по определению ископаемой пыльцы. Он привез также геолога и археолога. Они раскапывали стоянку дюйм за дюймом, отмечая все, что находили, на картах, которые они составляли по мере снятия слоев с интервалом в один фут. В результате они получили объемную картину всей стоянки и смогли реконструировать то, что происходило здесь 400 тысяч лет назад.

Ну и стоянка! В долинах между холмами группы Homo erectus ждут, когда появятся стада крупных животных, мигрирующих на зиму к югу. Поджигая траву, они загоняют дичь в болота. Этим способом им удавалось заманивать в ловушку даже слонов. Те проваливались на топких местах, и охотники убивали их. Все это можно было увидеть почти воочию: каменные орудия, оставленные охотниками, следы сгоревшей травы, кости животных. Здесь погибло множество слонов, гораздо больше, чем если бы они случайно забрели в болото. Кроме того, все их кости были перемешаны; значит, люди рассекали слоновые туши, переносили части с места на место и разбивали кости, чтобы достать мозг. Если внимательно исследовать отдельные скопления костей, можно было обнаружить много интересного. Например, Кларк нашел слона, который оказался... только его половиной. Две ноги и часть ребер находились в одном месте, а остальное исчезло. Поскольку еще никто не видел, чтобы в болоте тонула половина слона, ясно, что кто-то расчленил другую половину и унес ее куски.

Специалисты рассматривают работу Хоуэлла в Торральбе и Амброне как образцовое исследование. Хоуэлл не только доказал, что группы Homo erectus жили в Испании около 400 тысяч лет назад (раньше таких данных для Западной Европы не было), но и воссоздал картину их жизни с важными подробностями. И все это — без единой находки остатков самих гоминид.

В конце 60-х годов Хоуэлл снова применил свой комплексный метод, на этот раз при раскопках на реке Омо в южной Эфиопии, и опять внес значительный вклад в антропологию, точно датировав целую серию геологических слоев и привязав к ним этапы эволюции некоторых млекопитающих. Он нашел также остатки гоминид, но они были не слишком представительны. Хоуэллу не удалось найти таких костей наших предков, которые стали бы сенсацией и попали на первые страницы газет, и он остался почти неизвестен широкой публике. Зато среди специалистов он приобрел мировое имя. Я тоже испытывал к нему большое уважение. И вот я обратился к Хоуэллу по телефону с просьбой о встрече, чтобы обсудить возможность моего перехода в университет, где он преподавал.

— Что бы вы хотели делать? — спросил меня Хоуэлл, когда мы встретились.

— Я хочу поехать в Африку искать остатки гоминид.

— Это не так просто, — сказал он.

— Я готов делать все что угодно. Но мне бы хотелось начать работу под вашим руководством.

После некоторых дальнейших расспросов Хоуэлл принял меня в свою группу.

Я немного волновался, собираясь так напрямик обратиться к знаменитому Хоуэллу. Меня удивило, как легко он включил меня в свою программу.

— Он способный малый, — сказал позже Хоуэлл одному из моих друзей, — и поэтому я взял его.

 

В пятидесятые годы в палеонтологии произошли три очень важных события.

Первым из них была публикация статьи Уилфрида Ле Гро Кларка в Journal of the Royal Anthropological Institute в 1950 году.

В предшествующем десятилетии Ле Гро Кларк стал главой английских анатомов, так как Кизс состарился и вышел в отставку. Это не мешало Роберту Бруму время от времени писать Кизсу и по-прежнему упрекать его в том, что он не признавал за австралопитеками статуса гоминид. Брум и Кизс были в точности одного возраста. Получив ответ от Кизса, Брум смотрел на становившийся все менее четким старческий почерк и не без удовольствия говорил своему коллеге, южноафриканскому ученому Джорджу Финдли: «Бедный старина Кизс становится все дряхлее». У самого Брума почерк до самого конца жизни оставался твердым, как у молодого человека.

Теперь, когда Кизс вышел в отставку, Брум начал бомбардировать письмами о южноафриканских находках Ле Гро Кларка, и тот отнесся к ним с интересом. Тем не менее Ле Гро Кларк сохранял осторожность и заявил, что сможет составить окончательное суждение лишь после того, как получит больше данных — муляжей, точных рисунков или фотографий находок.

Брум откликнулся тирадой: «Вы говорите, что английские анатомы решат вопрос только тогда, когда получат муляжи etc. etc... Быть может, английское суждение самого высокого свойства, но когда в 1924 году был открыт австралопитек, англичане не замедлили высказаться. Четверо английских ученых тотчас заявили, что это был шимпанзе».

В ответ Ле Гро Кларк написал успокаивающее письмо, в котором вновь просил прислать более детальную информацию о костных остатках, что Брум в конце концов и сделал. Эти данные, очевидно, убедили Ле Гро Кларка в принадлежности австралопитековых к гоминидам, и он немедленно стал убеждать в этом других. После поездки в Южную Африку Ле Гро Кларк первым делом провел тщательный анализ зубной системы человекообразной обезьяны и дополнил его столь же подробным анализом зубной системы человека. Затем он составил список, включавший около дюжины существенных различий. Эти отличительные признаки были свойственны всем людям и всем человекообразным обезьянам, их четкость исключала ошибки. По существу, Ле Гро Кларк говорил:

«Возьмите любые три или четыре признака из моего списка, и я сразу скажу, кто их обладатель — обезьяна или человек». Если взять для сравнения признаки австралопитековых, они должны будут ясно обнаружить сходство либо с обезьяньими, либо с человеческими особенностями.

Характеристики, содержащиеся в списке Ле Гро Кларка, в большинстве случаев были связаны с морфологическими наблюдениями (описание формы и функции каждого зуба). Их дополняли данные биометрических исследований (точные измерения: высота, ширина и т.д.). Брум знал о проведении этой работы и с нетерпением ожидал ее результатов. Между тем он получил известие, что всемирно известный специалист по высшим обезьянам и их поведению сэр Солли Зукерман проводит собственные биометрические исследования с целью доказать, что австралопитек — человекообразная обезьяна.

Брум, который интуитивно представлял себе, как животные пользуются зубами и как это отражается на их размерах и эволюции, с уважением относился к морфологическим исследованиям; он сам занимался ими всю свою жизнь. В то же время, зная о поразительной изменчивости размерных показателей как у ископаемых существ, так и у современного человека, он презирал биометрию. «Я полагаю, что все биометрики в области морфологии настоящие болваны», — решительно говорил он. Об одном американском ученом, которого он уважал, несмотря на то что тот свернул на скользкий путь биометрических исследований, Брум заявил: «У него небольшие мозги, но для своих размеров они удивительно хорошо работают».

Пока Зукерман напускал все больше биометрического тумана, Ле Гро Кларк предложил ему представить полный набор зубов шимпанзе, который имел бы хоть какое-то сходство с зубами австралопитеков. Зукерман не мог этого сделать. Он игнорировал вызов и продолжал палить статистическими залпами, пока профессиональные статистики не стали говорить о том, что его цифровые данные просчитаны неправильно. Но для Брума, разумеется, было безразлично, верно они просчитаны или нет. Для него было важно только одно: без понимания морфологии все эти цифры бессмысленны. «Вы можете найти корову, — говорил он, — у которой зубы будут такой же величины, как у осла. Но разве это сделает их одинаковыми?»

Ради справедливости надо сказать, что у человекообразных обезьян и австралопитековых черепа действительно во многом сходны. У тех и других мозг примерно одинаковой величины, челюсти прогнатные (удлиненные, выступающие). Но Зукерман недооценил значение некоторых важных черт, сближающих австралопитеков с человеком. Чарлз А. Рид из Университета штата Иллинойс в своем обзоре всей полемики об австралопитековых очень удачно характеризует ошибку Зукермана: «Не важно, что Зукерман писал о таких признаках, как о „часто малозаметных” важно наличие нескольких из них в функциональных комбинациях. По моему мнению, последнее обстоятельство Зукерман и его коллеги не сумели учесть, хотя, по их словам, они это и сделали. Их подход... был чрезвычайно статичным: они, в сущности, требовали, чтобы ископаемая форма, претендующая на эволюцию по направлению к современному человеку, имела соответствующие признаки еще до начала этого эволюционного пути». Иными словами: если данная форма не принадлежит уже в основном к человеческому типу, то нельзя считать, что она находится на пути к человеку.

Этот-то предрассудок Зукермана и собирался опровергнуть Ле Гро Кларк в своей работе по сравнительной морфологии. Если Зукерман в конце концов запутался в собственном статистическом подходе, то Ле Гро Кларк вскрыл действительно важные вещи. Он сопоставил данные об австралопитековых со своим списком различий между человеком и обезьяной и пришел к выводу, что практически во всех отношениях эти данные сходны с человеческой, а не с обезьяньей моделью!*

Австралопитек принадлежал к гоминидам — потенциальным предкам человека! Выдающийся английский ученый методически проанализировал все данные и пришел к этому выводу. Наконец-то, спустя двадцать пять лет, Реймонд Дарт был реабилитирован.

 

Второе крупное событие 50-х годов было связано с человеком из Пилтдауна. Несколькими годами раньше дантист Элвен Т. Марстон нашел в местечке Сванскомб (графство Кент) ископаемый череп и пришел к убеждению, что этот череп древнее пилтдаунского. Он развернул энергичную кампанию за признание человека из Сванскомба «первым англичанином».

Марстон мог представить ряд веских доводов. Будучи зубным врачом, он хорошо знал, как функционируют зубы и челюсти. Поэтому он с большим недоверием относился к сочетанию человекоподобного черепа с челюстью обезьяньего типа у пилтдаунской находки. Он считал более вероятным, что в раскопе кости человека и обезьяны оказались рядом случайно и что череп не так уж древен, как об этом думают. Найденный им самим череп древнее, это он знал наверняка: вместе с ним были обнаружены ископаемые остатки двадцати шести видов млекопитающих из среднего плейстоцена. Если бы Марстону удалось показать, что пилтдаунская находка моложе, первенство осталось бы за ним. В течение нескольких лет он довольно шумно доказывал свою правоту, но без особого успеха.

В конце 40-х годов сама наука пришла ему на помощь. Было обнаружено, что захороненные кости постепенно впитывают фтор из окружающей почвы. Чем дольше они находятся в земле, тем больше фтора должны содержать. Правда, этот тест не однозначен, он зависит от количества фтора в почве, которое может быть весьма различным. Но если в какой-то местности найдено несколько ископаемых остатков и в большинстве из них содержание фтора примерно одинаково, а в каком-то одном заметно отличается, то это значит, что такая находка относится к другому периоду времени или же попала сюда из другого места.

Когда д-р Кеннет Оукли из Британского музея услышал о методе определения возраста по содержанию фтора, он решил применить его к сванскомбской находке. Оказалось, что найденные кости человека и животных содержат одинаковое количество фтора и, следовательно, принадлежат к одному и тому же времени — по-видимому, к среднему плейстоцену.

Поскольку пилтдаунского человека относили к раннему плейстоцену или даже плиоцену, Оукли подверг анализу также и его остатки вместе с сопутствующими костями животных. Ему дали целый набор перемешанных костей. Среди них были объекты из того же раскопа, что и пилтдаунский человек, — зубы мамонта и мастодонта из плиоцена. Для увеличения объема выборки были добавлены кости более поздних видов — лошади, благородного оленя и бобра из близлежащих отложений; к удивлению Оукли, они содержали больше фтора, чем более древние кости. Ему и в голову не пришло, что последние, возможно, были тайком подброшены в раскоп, чтобы увеличить возраст пилтдаунского человека. Это сомнение появилось гораздо позже. Оукли пришел лишь к выводу, что либо окаменелости Пилтдауна уже в земле были безнадежно перемешаны, либо их очень небрежно собирали. В обоих случаях кости животных бесполезны для датировки человеческих остатков, которые, судя по содержанию фтора, были даже моложе, и притом значительно, человека из Сванскомба. Но поскольку тест с определением фтора был еще мало разработан и не исключал ошибок, Оукли не объявил сванскомбского человека «первым англичанином», как надеялся Марстон, а предоставил другим самостоятельно делать заключения. Марстон, который надеялся услышать звуки фанфар, а не двусмысленные выводы, был подавлен.

В докладе Оукли, опубликованном в 1950 году, говорилось лишь, что «пилтдаунский человек — далеко не примитивный тип; может быть, это поздний, специализированный представитель гоминид, который эволюционировал в сравнительной изоляции». Однако Оукли обнаружил и еще кое-что, изучая находки. Высверливая один из зубов, чтобы взять пробу для определения фтора, он заметил, что его темно-коричневый цвет — якобы признак древности — ограничивался только поверхностным слоем. Внутри дентин был таким же белым, как у недавно умершего человека.

Тогда вспомнили почти забытую историю, связанную с автором находки Доусоном, которого уже не было в живых. Для того чтобы кости лучше сохранялись, Доусон погрузил их в раствор бихромата калия. Он произвел эту операцию вскоре после извлечения находки и сообщил об этом Byдворду. Как отмечал Вудворд, погружение в бихромат не укрепило кости, а только сделало их более темными. Эксперт Byдворд извинял любителя Доусона, который предпринял эти действия по неведению, но с благим намерением.

Марстон, жаждавший опровергнуть тезис о древности пилтдаунского человека, ухватился за эту соломинку. Он тотчас произвел опыт с кусочком ископаемой кости, которую нашел в Пилтдауне. После погружения в бихромат калия сероватая кость приобрела темно-коричневую окраску, как у пилтдаунского черепа. Марстон возобновил атаку. Он заявлял, что традиционные оценки возраста пилтдаунского человека явно ошибочны — это показал и тест с определением фтора; что геология пилтдаунского раскопа представляет собой сплошную путаницу и на нее нельзя положиться; с зубом мастодонта тоже не все ясно; и наконец, любой кусок ископаемой кости будет выглядеть древним, стоит лишь погрузить его в надлежащий раствор...

Но Марстон ничего не добился. Его утверждения о несовместимости черепа и челюсти обернулись даже против него самого, так как тест Оукли показал, что, хотя обе кости и не очень древние, они одинакового возраста. С этим Марстон не мог ничего поделать. Он написал длинную, обстоятельную статью, в которой, опираясь на свои познания в одонтологии, доказывал, что, каков бы ни был возраст черепа и челюсти, они не могут принадлежать одному индивидууму. Череп, писал он, принадлежит современному человеку в возрасте не менее сорока лет, а челюсть — молодой обезьяне с недавно прорезавшимися коренными зубами. Это был его последний залп, после которого наступило молчание.

Однако разумные доводы Марстона не были погребены вместе с его статьей. Они пережили его, посеяв сомнение в душе оксфордского ученого Д. С. Уэйнера, который в 1950 году начал методично анализировать всю историю пилтдаунской находки. Он проследил всю длинную цепь небрежных, поверхностных обследований и порой явно некомпетентных суждений — цепь, которая привела к нелепому предрассудку, что древний человек должен быть похож на существо из Пилтдауна, а не на низколобую обезьяну. Выйти на верную дорогу в то время так и не удалось, и в конечном итоге вся эта эпопея была дискредитирована так же, как и сами ископаемые остатки. Хотя десятки людей, каждый по-своему, занимались пилтдаунской находкой, только Уэйнер, наконец, во всеуслышание заявил, что это знамя на флагштоке британской палеоантропологии, этот алмаз в ее диадеме может оказаться фальшивым.

Страшное слово было сказано, и пилтдаунский человек рухнул с пьедестала. Уэйнер, Оукли и Ле Гро Кларк детально изучили его и обнаружили ужасающий факт: кто-то подпилил жевательные поверхности моляров (больших коренных зубов), сделав их плоскими, чтобы они выглядели как человеческие. В действительности это были обезьяньи моляры с высокими заостренными бугорками. Теперь бугорки отсутствовали, но с помощью микроскопа удалось установить, куда они подевались: на жевательной поверхности видны были предательские следы напильника. Темно-коричневая поверхность зубов и челюсти оказалась результатом окраски, которую, видимо, произвели наспех, стремясь подогнать челюсть под цвет черепа.

Новые, более совершенные методы определения возраста кости показали, что череп не может относиться к верхнему плейстоцену — ему всего лишь около пятисот лет. Челюсть, как выяснилось, принадлежала орангутану и была примерно такого же возраста. Дантист Марстон оказался прав. Он интуитивно почувствовал то, чего не смогли увидеть палеонтологи.

Хотя антропологи в целом были рады отсечь такую сомнительную ветвь, как пилтдаунский предок, от генеалогического древа человека, они испытывали ужасную растерянность. Выводы трех ведущих экспертов, опубликованные в 1953 году Британским музеем, произвели настоящее смятение.

Групповой портрет основных персонажей «пилтдаунского дела» Сидящий за столом человек в халате — сэр Артур Кизс, полностью восстановивший череп из нескольких фрагментов Справа от него стоит Чарлз Доусон, археолог-любитель, нашедший ископаемые остатки Рядом с ним человек с козлиной бородкой — сэр Артур Смит Вудворд, который потратил последние тридцать лет своей жизни на изучение пилтдаунского человека По другую сторону от Кизса сэр Графтон Эллиот Смит, который, по мнению ряда лиц, мог быть автором подлога из-за своей глубокой неприязни к Кизсу и Вудворду

Кто же это сделал? И зачем?

Первой приходит в голову мысль, что это был первооткрыватель пилтдаунского человека, антрополог-дилетант, весельчак Чарлз Доусон. Можно было подозревать и тех, кто присутствовал при раскопке костей: сэра Артура Смита Вудворда и Тейяра де Шардена. Однако все почти сразу исключили из этого списка Вудворда: его научная добросовестность, да и вся научная карьера ставили его выше подозрений. То же самое можно было сказать и о французском священнике, чей долгий и не менее выдающийся путь на поприще теологии и палеонтологии выводил его из списка подозреваемых. Были, правда, и сомневающиеся. Луис Лики, который позднее сменил Брума в роли главного палеоантрополога Африки, был настолько склонен винить Тейяра де Шардена, что в 1971 году даже отказался приехать на симпозиум, организованный в честь французского священника. Но большинство других ученых считали Тейяра непричастным к делу.

Итак, оставался Доусон. Однако некоторые знавшие его люди отзывались о нем как о честном и порядочном человеке. Ученые вспоминали его добрый нрав, энтузиазм, его восхищение Вудвордом, долгую преданность делу, которое не принесло ему ничего, кроме уважения со стороны специалистов. Роналд Миллар в своей книге «Пилтдаунский человек» приводит высказывание члена пилтдаунского гольф-клуба о Доусоне как о «незаметном маленьком человечке, носившем очки и котелок, — определенно не из тех, кто сумел бы ловко смошенничать».

Но вера в честность Доусона рассеялась, когда стало известно, что его археологическая деятельность нередко граничила с обманом. Постепенно тяжесть вины все больше и больше возлагали на его плечи. И он наверняка был бы признан единственным виновником, если бы не возникла масса неразрешимых вопросов. Как у него хватило знаний для подобной мистификации? Где он достал череп пятивековой давности? Как у него хватило терпения в течение нескольких лет подбрасывать обломки черепа? Каким образом он так мастерски ввел в обман Вудворда? Как он догадался отломать кусок челюсти в месте ее причленения к черепу, так что об истинной структуре сустава можно было только догадываться? Как он сообразил подпилить моляры? Откуда он достал челюсть орангутана возрастом 500 лет? Их не так-то легко было найти в Сассексе в 1912 году. Еще труднее представить себе, где он смог раздобыть зуб мастодонта, который подложил в раскоп (согласно результатам проведенного недавно уранового теста, это был зуб из Туниса). И наконец, для чего он все это сделал?

Пока эти вопросы возникали и множились, британская наука корчилась от стыда. Была сделана попытка представить пилтдаунскую историю как триумф научного познания, но газеты отнеслись к этому не очень сочувственно. Одна из них писала: «Антропологи говорят... об упорстве и мастерстве современных ученых. Ничего себе — упорство и мастерство! Потребовалось больше сорока лет, чтобы обнаружить различие между древним ископаемым существом и современным шимпанзе! Обезьяна сделала бы это быстрее».

Роналд Миллар в своей книге «Пилтдаунский человек», вышедшей в 1972 году, подробно описывает всю историю злополучной находки, освещая множество удивительных фактов, которых мы не можем здесь касаться. Его книгу должен прочесть всякий, кто интересуется столь необычной подделкой. В конце автор задается тем же вопросом, который волновал и многих других: кто это сделал и зачем?

В общем-то Миллар по-доброму относится к Доусону. По его мнению, сложность подделки — а осуществить ее было далеко не так просто, как могло бы показаться, — говорит об участии профессионала. Доусон не был человеком этого сорта. Он не мог быть даже сообщником: он слишком почитал Вудворда и не способен был так подло предать его. В конце книги Миллар называет неожиданную кандидатуру-сэра Графтона Эллиота Смита. Этот человек обладал нужными знаниями, имел доступ к коллекциям ископаемых остатков, работал в Северной Африке, откуда мог привезти зуб мастодонта, и, наконец, у него были очевидные мотивы для такого поступка.

Смит не переносил Кизса. Много лет между ними шли столкновения по важным научным вопросам. Поэтому Смиту было бы приятно одурачить Кизса. Вудворда он тоже презирал; он мог бы помочь ему с реконструкцией пилтдаунского черепа, но он этого не сделал. Свои собственные суждения об этом черепе он всегда сопровождал оговоркой, что они основаны на изучении муляжей и реконструкций, а не оригинальных ископаемых остатков. Почему, спрашивает Миллар, Смит так и не удосужился исследовать пилтдаунский череп, хотя он мог сделать это в любое время? Если бы он этим занялся, то, будучи превосходным анатомом, наверное, тотчас же обнаружил бы массу изъянов во всем пилтдаунском сооружении. По мнению Миллара, пилтдаунский человек был, в сущности, не столько подделкой, сколько чудовищным розыгрышем, рассчитанным на то, чтобы привести в замешательство Кизса и Вудворда.

История пилтдаунского человека не завершается книгой Миллара. Через семь лет после ее выхода первые страницы американских и английских газет запестрели сенсационными заголовками. В 1979 году в возрасте 93 лет умер английский геолог Джеймс Дуглас. Незадолго до смерти он наговорил на пленку свои воспоминания о пилтдаунской афере и назвал нового кандидата в ее авторы — Уильяма Солласа.

Соллас был тот человек, который во время споров о «бэби из Таунга» писал Реймонду Дарту, понося Кизса. Он ненавидел его, как, впрочем, и Вудворда. Соллас заведовал кафедрой геологии в Оксфорде вплоть до 1937 года, пока его не сменил на этом посту Джеймс Дуглас.

В надиктованных на пленку воспоминаниях Дуглас рассказывает о своем тридцатилетнем общении с Солласом. Он согласен, что пилтдаунская подделка никак не могла быть делом рук дилетанта Доусона, но ее вполне мог осуществить профессионал Соллас. Дуглас вспоминает, что в свое время он послал Солласу из Боливии зубы мастодонта, похожие на зуб, который был обнаружен в пилтдаунском раскопе. Он также хорошо помнит, что однажды Соллас получил пакет бихромата калия — того самого вещества, с помощью которого Доусон придал костям коричневую окраску. По свидетельству Дугласа, Соллас как-то взял из Оксфордской коллекции несколько обезьяньих зубов (в пилтдаунской реконструкции фигурируют зубы, найденные отдельно от челюсти).

Дуглас указывает и возможный мотив поступка Солласа: профессиональная месть. Он помнит, в какой ярости был Соллас, когда Вудворд пренебрежительно отклонил его технологию изготовления отливок с ископаемых остатков. По словам Дугласа, Соллас терпеливо выжидал и в конце концов дождался своего часа. Если Дугласу не изменяет память, можно представить себе, с каким удовольствием Соллас в течение многих лет наблюдал, как два великих человека — Вудворд и Кизс — беспомощно корчились, попав в капкан с приманкой из фальшивого гоминида.

Дуглас, конечно, мог и ошибаться. Его уже нет среди нас, так что перекрестный допрос ему не устроишь. Многие из тех, кто скрупулезно анализировал его свидетельства, полагают, что улики против Солласа недостаточны — они носят косвенный характер, да и фактов слишком мало. Соллас, как они утверждают (а многие знали его лично), — просто «не такой» человек. Но этот же аргумент выдвигали и в защиту Доусона. Вероятно, автор пилтдаунской подделки так никогда и не будет найден.**

 

Третье большое событие произошло в 1959 году и связано с именем Луиса Лики.

Луис Сеймур Базетт Лики родился в Кении в 1903 году в семье английского миссионера. В детстве он говорил на языке кикуйю, прежде чем выучился английскому; всю жизнь он гордился тем, что в молодости был принят в племя кикуйю.

Когда его послали в Англию, маленький мальчик из африканской саванны не захотел быть таким, как все. Он всегда выделялся. Шумный и своевольный, он был предметом ненависти своих сверстников. Тем не менее ему удалось поступить в Кембридж. Вскоре он был вынужден оставить учение из-за травмы головы, полученной во время игры в регби. Он вернулся в Кембридж через несколько лет и, несмотря на все пробелы в предшествующем образовании, с отличием закончил университет. Луис был ярким молодым человеком с вулканической энергией и огромной способностью к сосредоточению.

Дети миссионеров обычно бедны, а Луис был самым бедным из них. У него не было средств ни в школе, ни в университете, ни после его окончания. В течение многих лет он перебивался пожертвованиями и стипендиями, выпрашивал то, что мог выпросить, читал лекции за мизерную плату, писал случайные книги и статьи. С самого детства он бредил африканской предысторией. Прошлое зажгло в его груди неукротимый жар, который никогда не затухал. Тогда в Кении нельзя было заработать на жизнь занятиями археологией или палеоантропологией. Луис делал все что мог. Однажды он отдал своему портному трость из африканского черного дерева в обмен на одежду. Зная, как анализировать почерк, он подрабатывал экспертизой сомнительных документов; помогал одному человеку, искавшему кости динозавров в Танзании; находил скелеты и керамику в захоронениях в Восточной Африке. Луис собрал огромную коллекцию каменных орудий. Доставив ее в Лондон для каталогизации, он получил субсидию, чтобы вернуться в Африку для сбора новых орудий. Так он и ездил туда и обратно все двадцатые годы. Однажды сэр Артур Смит Вудворд предоставил ему четыреста фунтов для двухлетних полевых исследований. В другой раз ему было поручено написать работу о предыстории Африки. Он представил труд, состоявший из 700 тысяч слов, который оставался неопубликованным в течение 30 лет, так как Луис отказался сократить в нем хотя бы один абзац.

Занимаясь всем этим, испытав много неудач и разочарований — физических, профессиональных и финансовых, — он постепенно застолбил территорию, которая в конце концов принесла ему мировую славу. Он обнаружил местонахождения ископаемых остатков на берегу озера Виктория и в ущелье Олдувай в Танзании. Но при всем этом карьера его чуть было не потерпела крах.

Будучи молодым человеком, он дважды запятнал свою репутацию. Все еще разрываясь между стремлением к научной респектабельности и финансовыми проблемами, он женился на молодой англичанке Фриде Эйверн, которая как-то посетила Восточную Африку. Поначалу она охотно сопровождала его в бесконечных поездках и ничего не имела против жалкой лачуги, переполненной каменными орудиями, костями, африканскими поделками и шкурами животных. Но вскоре такая жизнь перестала ее удовлетворять. Она была счастлива только во время периодических поездок в Англию. Да и здесь она все чаще и чаще оказывалась в одиночестве, пока Луис работал в музее, разбирая горы привезенных им материалов. Этот стиль жизни не способствовал укреплению семьи, и раскол между ними увеличивался, несмотря на рождение двух детей. В конце концов Фрида решила, что с нее достаточно. На свои собственные деньги она купила маленький домик близ Кембриджа и поселилась в нем постоянно.

Луис мог навещать ее, когда хотел, но он все реже и реже пользовался этой возможностью. Он был увлечен грандиозными проектами, а в 1933 году встретил Мэри Николь, молодую студентку-археолога и иллюстратора. Она должна была сделать рисунки каменных орудий для книги, которую он писал. Вскоре после этого они полюбили друг друга. Мэри ездила с ним в следующем году в ущелье Олдувай, а позднее, когда Луис и Фрида формально развелись, вышла за него замуж.

Луис Лики в зените своей славы — одетый в комбинезон, который он всегда носил в поле, очки подвешены на шнурке, чтобы не разбить их во время бесконечных странствий, подчас ползком и на четвереньках, по отложениям. В руках — ископаемые зубы млекопитающих.

Вся эта история шокировала общественное мнение, она подтверждала представление о сумасбродном характере Луиса. Его отец был англиканским священником, а мать — достойной его супругой. Они были оскорблены поведением сына, так же как и обе сестры Луиса, вышедшие замуж тоже за священников (один из них позднее стал епископом Восточной Африки). Оба семейства — Лики и Базетт (девичья фамилия его матери), составлявшие большую, переплетенную родственными узами ультраконсервативную группу, считали поступок Луиса скандальным. Общественное мнение Найроби, косное, как во всех колониальных странах, тоже было недовольно неортодоксальным поведением Лики.

Луису было суждено пережить не только это. Вскоре разразился еще более серьезный скандал, на этот раз научный. Работая на озере Виктория, он сделал две интересные находки. Первая состояла из нескольких кусочков черепа с удивительно гладким лбом, не имевшим ничего общего с тяжелыми надбровными дугами неандертальского или пекинского человека. Вторая представляла собой нижнюю челюсть, которая позднее получила печальную известность как «канамская челюсть». Она была гораздо более человекоподобной, чем по-прежнему пленявшая всех пилтдаунская. Обеим окаменелостям сопутствовали остатки вымерших слонов, а вместе с канамской челюстью было найдено еще более древнее слоноподобное животное — Dinotherium. Обнаружив столь древние остатки млекопитающих и эти странные, по-современному выглядевшие фрагменты костей гоминид, Лики решил, что он нашел нечто необычайное. Его вдруг осенила невероятная мысль (что вообще было характерно для всей его научной карьеры): если пекинскому и неандертальскому человеку  свойственны  примитивные черты, а вновь найденная форма ими не обладает, то именно она и должна представлять ту линию развития, которая привела к современному человеку; другие же линии — просто тупиковые ветви.

На протяжении всей своей научной деятельности Лики был склонен видеть в своих находках все более и более древних представителей линии истинного человека. Он считал, что гоминиды,   найденные   другими учеными в Китае, на Яве, в Южной Африке или пещерах северной Европы, не были нашими предками. Все это боковые ветви. Трудно сказать, когда именно эта мысль овладела им, но он отстаивал ее до самой смерти.  Понятно, что ученый, склонный к таким идеям, был прямо-таки окрылен находками на озере Виктория.

Он послал ликующий доклад в Лондон, собираясь отправиться туда вслед за ним и лично представить находки. Один из друзей предупреждал его, что сделанные им выводы о геологической локализации находок и их связи с вымершими животными нуждаются в более солидном обосновании. Лики уже попал однажды впросак. Он поспешил объявить о древности человека из Олдувая, а геолог Перси Босвелл из английского Имперского колледжа, посетивший Олдувай, установил, что эта «древность» — результат захоронения в более давнем слое. Позднее было показано, что возраст находки — всего лишь около 15 тысяч лет. Но Лики был молодым упрямцем, настолько переполненным верой в себя и в свои возвышенные идеи, что он отмахнулся от предостережений, как от надоедливых мошек.

В Лондоне он опять встретился с Босвеллом, который уже относился к Лики с недоверием из-за его оплошности с олдувайским человеком. Теперь Босвелл без конца придирался и придирался к находке на озере Виктория, так что Лики, доведенный до отчаяния, попросил, чтобы Королевское общество предоставило Босвеллу субсидию для поездки в Африку. Друзья вновь предупредили Лики, что ему нужно иметь бесспорные доказательства.

Но он их не имел. Металлические колышки, которыми он отметил местонахождение ископаемых остатков, были использованы туземными воинами как наконечники для копий. Проливные дожди изменили вид местности. Теперь Лики трудно было с точностью указать, где он нашел кости. Но хуже всего было то, что некоторые из сделанных им ранее фотоснимков изображали совсем другое место.

Вернувшись в Англию, Босвелл опубликовал в журнале Nature разгромную статью.

Отзвуки этих катастроф преследовали Лики в течение многих лет. Такие вещи забывались бы скорее, если бы он признавал свои ошибки. Но Лики был воплощенным упрямством. Он писал: «Значение челюсти из Канама заключается в том, что она может быть датирована с помощью геологических, палеонтологических и археологических данных. Это... не только самый давний из всех фрагментов, найденных в Африке, это древнейшая в мире находка истинного Homo».

Столь далеко идущие мысли действуют подобно наркотику. От них трудно отказаться, и Лики никогда не смог этого сделать. Он направил всю свою энергию на раскопки в ущелье Олдувай, где работал вместе со своей женой Мэри. В отличие от Фриды Мэри была очень довольна такой жизнью. Она понимала работу Луиса и дополняла ее собственным археологическим анализом первобытных каменных орудий и древних стоянок. Свои лучшие исследования они делали вдвоем, пока их не разделили растущие противоречия во взглядах. К тому же Лики стал все чаще отлучаться в лекционные турне. Горькая ирония состоит в том, что Лики в последние годы жизни совершенно не посещал Олдувай — место, где он сделал свои наиболее выдающиеся открытия. Заботу о продолжении исследований взяла на себя Мэри, которая в конце концов переехала в Олдувай на постоянное жительство. Она и теперь живет здесь в небольшой хижине, примыкающей к ее лаборатории.

Олдувайское ущелье — образовавшийся в результате эрозии овраг глубиной около 100 метров Сейчас при взгляде на него может создаться впечатление, что древние гоминиды жили на его дне, как бы в траншее, так как именно здесь найдены их кости вместе с каменными орудиями Однако два миллиона лет назад на этом месте не было оврага, а простирался плоский берег озера; поверхность почвы в то время находилась на уровне теперешнего дна оврага Все слои осадочных пород, которые видны на этой фотографии, образовались позднее, скрыв в своей толще остатки гоминид Само ущелье, промытое рекой, появилось еще позднее.

В Олдувае Луиса и Мэри привлекали каменные орудия. Луис собирал их уже много лет, и ему удалось выявить ряд аналогий в способах обработки камня в Восточной Африке и в Европе. Однако в Олдувае орудия были совершенно иными. Они были настолько примитивны — отдельные булыжники с одним-двумя сколами на конце для создания режущего или рубящего края, — что неопытный глаз не увидел бы здесь следов обработки. Тем не менее Луис и Мэри распознавали эти орудия. Они назвали этот тип каменной техники «олдовайской культурой» (Олдовай — другой вариант названия того же ущелья).

Олдувай защищен от дождей близостью огромного потухшего вулкана, знаменитого кратера Нгоронгоро. Как и Хадар, где я пятнадцать лет спустя нашел Люси, это дно высохшего озера. И так же, как в Ха-даре, оно заполнено отложениями частично вулканического характера. Слои этих отложений видны на склонах глубоких оврагов, промытых ручьями. Само ущелье Олдувай представляет собой овраг, который имеет форму буквы Y, длиною в несколько миль. Глубина его достигает ныне трехсот футов [около 100 м]. К западу верхняя часть склона становится более пологой и постепенно переходит в равнину Серенгети. Первые олдовайские орудия были найдены супругами Лики на самом дне ущелья. Нижний слой здесь получил название пласта I; над ним — вулканические отложения, отделяющие его от пласта II, и так далее вплоть до самого молодого пласта IV, лежащего около поверхности земли.

Когда Лики с женой в 30-х годах впервые приехал в Олдувай, дорог здесь еще не было. Чтобы добраться сюда из Найроби, нужны были четыре дня тяжелого пути. Поэтому, оказавшись в ущелье, супруги Лики работали здесь до тех пор, пока не кончались запасы продовольствия. Они возвращались, как только удавалось наскрести достаточно средств для следующей экспедиции. В течение многих лет они приезжали сюда снова и снова, так как верили, что создатели столь примитивных орудий сами должны быть крайне примитивными и что рано или поздно их остатки будут найдены.

Луису и Мэри не везло около тридцати лет, хотя они находили огромное число других окаменелостей — остатков вымерших животных, иногда еще неизвестных науке. Постепенно они все лучше знакомились с геологией ущелья и начинали распознавать, где в различные эпохи находился край озера, когда оно усыхало или наполнялось водой. В 50-х годах Луис стал получать в музее постоянную зарплату, и супруги смогли, наконец, приезжать в Олдувай каждый год. Репутация Луиса как добросовестного ученого укреплялась, по мере того как его работы по геологии ущелья и ископаемой фауне становились все более детальными и основательными. В Олдувай приехал молодой Кларк Хоуэлл, только что окончивший университет. Они подружились, и Лики помог Хоуэллу начать самостоятельные раскопки южнее Олдувая. Это было характерно для Луиса. Он всегда был великодушным и благородным наставником по отношению к своим ученикам, способности и устремленность которых глубоко уважал. Он сознавал масштабы стоявших перед наукой задач и считал, что чем больше важной работы сможет сделать молодежь, тем лучше.

В 1959 году Хоуэлл, опять-таки с помощью Лики, совершил путешествие из Найроби в южную Эфиопию. Когда он вернулся, Луис пригласил его на обед. После трапезы Луис сказал, что у него есть на десерт что-то особенное.

— С забавной усмешкой, — рассказывал мне позднее Кларк, — он поставил на стол большой поднос для бисквита и смотрел, как я снимаю с него салфетку. Под ней оказался великолепный ископаемый череп.

Гоминид, найденный Мэри Лики в 1959 году, «зиндж», как его назвал Луис Лики. Это был первый австралопитек, обнаруженный за пределами Южной Африки, а также первая из всех находок, получившая надежную датировку. Возраст зинджа — 1,8 млн лет. Он относится к супермассивному типу, выделяясь среди остальных находок мощнейшими зубами и челюстями. При сравнении с рисунком на с. 47 видно его близкое сходство с Australopithecus robustus.

Кларк был ошеломлен. Он сразу же понял, что находилось перед ним. Работая в Южной Африке, он основательно изучил коллекции австралопитековых в Претории и Йоханнесбурге. Он хорошо знал отличительные особенности грацильных (africanus) и массивных (robustus) австралопитеков. Череп, пяливший на него свои глазницы с бисквитного подноса, принадлежал массивному типу. Это был лучший экземпляр из когда-либо виденных Кларком. Пожалуй, даже «супер-робуст» с такими огромными коренными зубами, что ими можно было колоть орехи.

— Как видите, — сказал Луис, — мы наконец нашли его.

В действительности череп обнаружила Мэри. Был уже самый конец полевого сезона 1959 года, и она отправилась работать одна, поскольку Луис лежал в палатке с сильным приступом малярии. От природы крепкий, он тем не менее был подвержен различным болезням, возникавшим часто из-за его беспечного отношения к своему здоровью. Он не раз заболевал шистосоматозом*** — тропической паразитарной инвазией, которую подцеплял, купаясь в озере Виктория. У него было также заболевание желчного пузыря, на которое он не обращал внимания, пока дело не дошло до того, что потребовалась операция. Иногда с ним случались обмороки от усталости и истощения, а также, возможно, от отдаленных последствий травмы головы. Из-за прогрессировавшей болезни тазобедренного сустава он едва мог ходить, и потребовалась операция, чтобы возвратить ноге подвижность. Однажды на него напал пчелиный рой, его ужалили сотни пчел, и он едва не умер. Он страдал также коронарной болезнью, получил несколько травм при падении, перенес операцию головы и в конце концов умер от инфаркта, наступившего во время лекционного турне, которое он непременно хотел закончить, хотя был уже серьезно болен.

Когда Мэри примчалась в лагерь и сообщила, что она нашла то, за чем они охотились многие годы, Луис вскочил с постели и, забыв о лихорадке и обо всем остальном, побежал к месту находки. Он почти онемел от счастья при виде черепа, торчащего из отложений.

Это одна версия событий, наиболее популярная Согласно другой версии, Луис взглянул на окаменелость, проворчал «Да ведь это всего лишь проклятый массивный австралопитек», — и вернулся в постель. В поддержку этого второго варианта высказывается биограф Луиса Соня Коул, которая приводит слова Мэри:

«Когда Луис увидел зубы, он был разочарован, так как надеялся найти Homo, а не австралопитека».

Восторг Лики перед Homo был его навязчивой идеей. Австралопитековые, утверждал он, хотя и представляют интерес, но все-таки не люди. Они даже не были нашими предками, так же как не был нашим предшественником, по мнению Лики, пекинский или неандертальский человек. В голове Лики глубоко засела мысль, что должна существовать прямая линия от Homo sapiens к какому-то более грубому, но уже явно сапиентному предку. И он рассчитывал найти его.

Сомнения Лики относительно претензий австралопитековых на место в ряду наших предков имели некоторое основание.

«Вспомните, — говорил Кларк Хоуэлл, — когда Лики нашел первый череп в Олдувае, он еще ничего не знал о его древности. Было очевидно, что это не череп человека. Эта форма была еще меньше похожа на человека, чем менее человекоподобный из двух южноафриканских типов; не забудьте, что и их возраста в то время никто толком не знал. К 1959 году ученые наконец-то признали, что австралопитеки не были обезьянами. Но превратить их в наших прародителей — значило сделать слишком большой скачок. Мы ассоциируем человеческое существо с культурой, с орудиями труда. Однако, несмотря на утверждения Реймонда Дарта, достоверной связи между южноафриканскими австралопитеками и орудиями обнаружено не было. Мы и сейчас не знаем, пользовались ли они орудиями. Если полагаться на факты, то похоже, что нет».

Именно поэтому поразила Кларка олдувайская находка Лики. Он знал, что в ущелье обнаружено множество разнообразных орудий. Присутствие черепа в одном с ними слое ошеломило его — это был совсем «не тот» череп! Кларк мог ожидать, что здесь будет найден Homo erectus какого-то очень раннего типа. На худой конец он еще кое-как примирился бы с грацильным Australopithecus africanus, который обладал зубами, похожими на человеческие. Но перед ним был массивный австралопитек (Australopithecus robustus). Такая находка была совсем непонятной. Ведь robustus менее человекоподобен, чем africanus. A экземпляр из Олдувая еще меньше напоминал человека.

И все-таки нашли именно его, и притом вместе с орудиями.

Пытаясь переварить эту неожиданность, Кларк, моргая, уставился на Лики. Тот с улыбкой наблюдал за шоковым эффектом своего «десерта». К тому времени Лики, разумеется, уже преодолел первоначальное разочарование, что череп принадлежит австралопитеку, а не Homo. Ведь это его находка, а значит — нечто экстраординарное. Лики решил, что поскольку зубы найденного им существа гораздо крупнее, чем у массивных австралопитеков, то оно вполне заслуживает собственного названия. Он писал: «Я против того, чтобы сочинять слишком много наименований для различных гоминид, но думаю, что желательно выделить данную находку в особый род. Поэтому я предлагаю назвать новый череп Zinjanthropus boisei». Первая фраза здесь звучала крайне фальшиво. Лики был известным «дробителем» — использовал мелкие различия как предлог для провозглашения новых видов — в отличие от «объединителей», которые пытаются упрощать дело, относя несколько типов к одному виду.

Родовое название, которое он предложил, происходило от арабского слова «Зиндж», означающего Восточную Африку, а видовое — boisei — было дано в честь Чарлза Бойса, оказывавшего финансовую поддержку трудам Лики. Однако это название долго не просуществовало. Другие исследователи,  отмечая  близкое сходство найденного Лики существа с массивным типом, предложили переименовать его в Australopithecus boisei, и постепенно это название вошло в обиход. Лики не особенно противился этому. Он называл череп «дорогуша». К нему пристало также прозвище «Щелкунчик» ("Nutcracker") из-за его необычайно мощных коренных зубов. Но большинству антропологов этот череп известен под названием «зиндж». Он и теперь, когда прошло уже больше двадцати лет, остается лучшим образцом данного типа.

Благодаря этой находке Лики в один день стал знаменитым. Однако в действительности открытие принадлежало Мэри, а не ему. Именно она нашла череп. Именно она склеила несколько сотен кусочков, из которых он состоял, потратив на это месяцы кропотливого труда. Кларк Хоуэлл был одним из первых, кто увидел череп в собранном виде. Луис не раз предоставлял подобную возможность неизвестным молодым антропологам. Очевидно, он помнил, какую роль играли сходные события в его собственной карьере.

Публичная демонстрация зинджа состоялась на Четвертой панафриканской конференции по предыстории человека в Леопольдвиле в конце того же года. Это был гвоздь программы. Те, кто там присутствовал, до сих пор помнят трепет удивления, который пробежал по залу, когда Луис с гордостью представил череп. Все поражались, как столь примитивное существо могло произвести каменные орудия, которые находили на дне ущелья. Ученые могли думать все что угодно, но они вынуждены были считаться с публичным заявлением Лики, что зиндж — хоть это и казалось невероятным — создавал орудия.

Но это было еще не все. Не прошло и года, как Хоуэлл прослышал о совершенно новом методе датировки, разработанном итальянскими учеными. Они определяли возраст отложений лавы и вулканического пепла в окрестностях Рима по данным о распаде радиоактивного изотопа калия и его превращении в другой элемент — аргон. Поначалу это не привлекло внимания Хоуэлла; вероятно, он был так поглощен изучением ископаемых остатков и другими геологическими и финансовыми проблемами, что не оценил потенциальных возможностей нового метода.

Однако так продолжалось недолго. На конференции в Филадельфии Хоуэлл услышал выступление двух геологов —  Джека Эверндена и Гарнисса Кёртиса, применивших изотопный метод для определения точного возраста вулканических туфов из Олдувая. Кларк был потрясен. Он мгновенно осознал, что наконец-то найден способ абсолютной датировки, уже не ограниченный рамками нескольких тысячелетий, — если только он окажется надежным.

А он, видимо, был надежен. Со дна Олдувая брали один за другим образцы туфов, и в пределах некоторой погрешности результат получался один и тот же. Пласт I имел возраст примерно 1,8 млн. лет. Значит, и возраст зинджа не меньше. Это были первые костные остатки гоминид, датированные достаточно надежно.

Использованный метод известен сейчас как калий-аргоновый. Он революционизировал геологию и палеоантропологию. Его разработка явилась завершающим триумфом самого плодотворного десятилетия в долгой истории исследований, посвященных происхождению человека.

Родословное древо приматов, построенное Артуром Кизсом в 1931 году, отражает существовавшие в то время неверные представления об эволюции гоминид. Причинами ошибок были: малочисленность ископаемых находок; плохое понимание их взаимосвязей; преувеличение роли индивидуальных различий между находками; неразоблаченная пилтдаунская фальсификация; и наконец, фатальная недооценка истинной шкалы времени. Радиометрические методы датировки ныне относят границу миоцена приблизительно к 20 млн. лет. Согласно Кизсу, миоцен начался около миллиона лет назад. Сравните этот рисунок со схемой, составленной Дэвидом Пилбимом в 1979 году (с. 270).

 

Суммируя, можно назвать следующие достижения 50-х годов:

Первое.    Благодаря морфологическим исследованиям Ле Гро Кларка австралопитеки — прямоходящие существа с обезьяноподобным мозгом — были наконец-то признаны гоминидами. Это означало, что они относятся к тому же семейству, что и человек. Но оставалось еще неясным, были ли они нашими предками или двоюродными братьями. Большинство специалистов, основываясь на предполагаемом возрасте Australopithecus africanus, стали теперь еще более склонны считать их нашими гипотетическими предками — вопреки утверждениям Луиса Лики. Ход мысли был примерно таков: если зинджу (массивному австралопитеку) почти два миллиона лет, то массивный тип из Южной Африки должен быть приблизительно того же возраста; это значит, что больше похожий на человека грацильный австралопитек, найденный в более древних южноафриканских пещерах, жил еще раньше. Насколько раньше, никто не знал, но считали вероятным, что возраст Australopithecus africanus составляет по меньшей мере два, а может быть, и два с половиной миллиона лет — достаточное время, чтобы эволюционировать в человека.

Второе.    Пилтдаунский человек был наконец низвергнут, и все с облегчением узнали о бесславном конце подложных костей.

Третье.    Определение возраста с помощью калий-аргонового метода вынудило геологов и палеоантропо-логов всего мира пересмотреть датировки, которые они приписывали минеральным отложениям и ископаемым остаткам. Узнав, что зинджу 1,8 млн. лет, палеонтологи стали удивленно сопоставлять эту цифру с датами, которые они размечали на конструируемых ими схемах эволюции млекопитающих. С самими схемами все было в порядке: последовательность появления различных видов животных — свиней, антилоп, жирафов, слонов — была отработана с элегантной четкостью, однако датировки этих эволюционных событий оказались ужасающе заниженными. Началом плейстоцена тогда считали время около миллиона лет до н. э. В 1961 году эта дата была удвоена, Интересно, что бы подумал об этом неожиданном растяжении исторического времени сэр Артур Кизс. В 1931 году он попытался построить генеалогическое древо для известных в то время ископаемых приматов, вписав его во временную шкалу собственного изобретения. Для него плейстоцен начался около 200 тысяч, а миоцен — около 900 тысяч лет назад. Благодаря новому методу датирования теперь выяснилось, что эту последнюю цифру он занизил на двадцать с лишним миллионов лет. Бедный Кизс! Разоблачение пилтдаунской подделки нанесло тяжелый удар по его профессиональной репутации. Ему было далеко за восемьдесят и он уже удалился от дел, когда навестившие его Оукли и Уэйнер сообщили ему о развязке этой истории. «Потребуется некоторое время, чтобы приспособиться...», — прошептал Кизс. Но он так никогда и не сказал, удалось ему это или нет. Сэр Артур Кизс уже сошел с антропологической сцены, дымка старости окутывала его жизнь. Спустя 18 месяцев он умер, так и не узнав, что, занимаясь всю жизнь определением возраста ископаемых остатков, он каждый раз был до смешного далек от истины.

 


* Анализ исследования Ле Гро Кларка см. в главе 13.

** Возможно. что автор мистификации был Артур Конан Дойль. Он был соседом Доусона и подвергался нападкам с его стороны по поводу своих криминалистических сюжетов, и был, кстати, врач по образованию. В печати проходила непроверенная информация, что, якобы, перед смертью А. К-Дойль признавался, что всё это начиналось как шутка, но события быстро преобрели такой оборот, что он уже не решался дальше вмешиваться в это дело — прим. В.В.

***Шистосоматоз (бильгарциоз) — заболевание, вызываемое червем Schistosoma, промежуточными хозяевами которого служат пресноводные моллюски — Прим. ред.


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

 

Hosted by uCoz