виднѣлись шалаши изъ жердей и вѣтвей, изъ которыхъ изрѣдка высовывалась голова бодрствующаго сторожа.
     «— Что же онъ одинъ тутъ дѣлаетъ? послышался вопросъ.
     «— Да какъ что; все же острастка есть; ружье при немъ. Оставь такъ копь, въ которой кой-что есть, такъ мужичье изъ Бѣлоярска да изъ Режа словно муравьи наползутъ, все перешарятъ, да перенюхаютъ. Поди ты къ нимъ въ село али на заводъ, одолѣютъ тебя съ самоцвѣтами: «купи, да купи». А откелева берутъ? Вѣстимо съ копей, вѣдь не сѣютъ же. Ужъ лафа имъ была, когда копи прикрыли, да сторожей то было мало. Той порой они сюда какъ цыгане прикочевали, свои работы открыли, сила была на ихъ сторонѣ, что-жъ подѣлаешь? Потомъ уже начальство ихъ турнуло, когда въ аренду копи сдали. И теперь хищники не перевелись; гдѣ плохо лежитъ, тамъ все тайкомъ вытаскаютъ. Теперь хотя казаковъ, сторожей-то, и больше, а все лѣзутъ, удержу нѣтъ. Вотъ еще на запрошлой недѣлѣ у новой копи одного изрѣшетили. Время было воскресное, работы прiостановлены, а казаковъ поставили. Только поутру, ранымъ-рано, парень съ молодой бабенкой и пробрался къ ямкѣ, спустились въ нее, да тамъ у забоя и прикурнулись на случай, чтобы ихъ не видать было. Мужикъ кайлой сталъ породу откалывать, синякъ то мягкiй, а бабенка ее разбирала, самоцвѣты выковыривала коли попадались, да въ мѣшокъ ихъ клала. Казакомъ тогда Пахомычъ былъ. «Лежу», баетъ, въ конурѣ, вздремнулось по малости, только слышу, словно мышь гдѣ-то скребется. Приподнялся, заглянулъ къ яминѣ, никого нѣтъ. Другорядь легъ, да прислушиваюсь: нѣтъ, нѣтъ да снова скребнетъ. Что за притча за экая? Зло взяло!» Снялъ онъ ружье да по травѣ ползкомъ къ забою и полѣзъ,